В связи с развернувшейся дискуссией мы остановимся здесь лишь на тех аргументах К. Цукермана, которые исходят из византийского материала. Итак, в 860 г., согласно Продолжателю Феофана, росы, «насытившись гневом Божиим, вернулись домой…, а вскоре прибыло от них посольство в царственный город, прося приобщить их к Божьему крещению. Что и произошло» [1. Р. 196; 2. С. 84]. Существует и другой рассказ, принадлежащий перу императора Константина VII Багрянородного: «Щедрыми раздачами золота, серебра и шелковых одеяний [Василий I] также склонил к соглашению неодолимый и безбожный народ росов, заключил с ними мирные договоры, убедил приобщиться к спасительному крещению и уговорил принять рукоположенного патриархом Игнатием архиепископа, который, явившись в их страну, стал любезен народу..» [1. Р. 342; 2. С. 142], ср. [3. Р. 103-107].

Продолжатель Феофана и Константин Багрянородный вроде бы рассказывают о двух разных крещениях Руси: первый — при императоре Михаиле III и патриархе Фотии (о нем же поминает и сам патриарх), второй — при императоре Василии I и патриархе Игнатии. К. Цукерман предлагает поверить обоим авторам и считать, что крещений было два: первое оказалось недолговечным, поскольку прекратил свое существование тот «Русский каганат», который его принял [4. Р. 104—114], и тогда Василию I и преемнику Фотия, Игнатию, пришлось повысить ранг миссионера до архиепископского и уже самим просить, чтобы Русь его приняла [5. С. 62-63].

Нам же представляется, что два источника рассказывают об одном и том же событии: строй повествования совпадает в обоих рассказах порой до слова: Продолжатель Феофана: τοῦ…βαπτίσματος ἐν μετοχῇ γενέσθαι [1. P. 196]; Константин Багрянородный: ἐν μετοχῇ γενέσθαι και τοῦ … βαπτίσματος [LP. 342-343]. Правда, Фотий говорит о епископе, а Константин об архиепископе, но это не может считаться решающим для того, чтобы признать, что речь идет о двух разных крещениях, поскольку термин «епископ» имел у византийцев как видовое, так и родовое значение: архиепископ, с их точки зрения, принадлежал к «классу» епископов [6. С. 530]. Не может считаться существенным и то, что в первом рассказе Русь сама присылает в Константинополь посольство, а во втором инициатива исходит от византийцев: это различие может корениться в эволюции византийского взгляда на миссионерство. Дело в том, что к середине X в., когда взялся за перо Константин Багрянородный, христианизаторская практика Империи обогатилась по сравнению с предыдущим столетием, и нет ничего невероятного в том, чтобы самостоятельная отправка миссионера, считавшаяся унизительной при Михаиле III, стала восприниматься как достоинство при Константине.

Итак, сомнительно, чтобы первоначальных крещений Руси было два. Скорее мы имеем дело с одним и тем же эпизодом, атрибутированным в разных источниках разным императорам и, соответственно, патриархам. А если так, то дальше уже понятно, кто у кого «украл» это достижение: Константин Багрянородный взялся за перо, чтобы воспеть хвалу своему деду, основателю Македонской династии Василию I. Логично, что в панегирическом жизнеописании герою приписаны многие заслуги его предшественника, императора Михаила III, им, кстати говоря, убитого. Поскольку Македонская династия была у власти довольно долго, то «македонская» версия утвердилась и попала также в некоторые поздние хроники, кратко сообщающие о крещении Руси.

Если бы, как это считает К. Цукерман, у Константина речь шла о вторичном крещении, предпринятом при Василии I после гибели первых ростков христианства, насаженных до него Михаилом, то венценосный панегирист мог бы об этом сказать прямо, как он несколькими строками выше сообщает это о Болгарии: «Народ этот, хотя вроде бы и прежде обратился в благочестие и перешел в христианство, однако нетверд и непрочен был во благе и подобен листам, колеблемым и колышимым малейшим ветром. Но непрерывными царскими увещеваниями… заставил он [Василий I] их принять архиепископа» [1. Р. 342; 2. С. 142]. Но ни о каком другом, предшествующем крещении Руси Константин Багрянородный не говорит.

Второе наше сомнение относительно гипотезы Цукермана о «Русском каганате» в Старой Ладоге носит более общий характер. В эпоху ранней Византии, в VI в., когда Империя обладала неисчислимыми ресурсами, она действительно могла себе позволить послать епископа в Йемен или к племени гарамантов в Ливийскую пустыню. Но даже тогда она ввязывалась в далекие миссии очень редко. Достаточно сказать, что в Центральной Азии, в Индии и в Китае действовали миссионеры исключительно еретических церквей, запрещенных в самой Византии и имевших центры за ее пределами. Кризис VII-VIII вв. прервал централизованную миссионерскую активность, но в IX в. она возродилась. В эту пору религиозные посольства из Константинополя ездили довольно далеко за имперские границы. Самыми амбициозными следует признать экспедицию Константина и Мефодия в Великую Моравию (если эта страна действительно располагалась на территории современной Чехии, в чем сам К. Цукерман, вслед за некоторыми другими исследователями, сомневается) и анонимный миссионерский план христианизации Хазарского каганата, предполагавший разместить епископа в «крепости Астель» [7. Р. 245. № 3. 777-779], т.е. в устье Волги. Как бы ни относиться к обоим этим предприятиям, первое из которых не имело целью создание византийской церковной провинции, а второе так и осталось на бумаге, тем не менее оба замысла свидетельствуют об интересе Византии к территориям вне ее непосредственной сферы влияния. Итак, максимальное удаление миссионерского объекта греков от Константинополя составляло в IX в. примерно 1500 км. Если та Русь, к которой Михаилом III был отправлен епископ, находилась в Поднепровье или тем более в Приазовье, то это вполне вписывается в круг с таким радиусом. Но расстояние от Константинополя до Старой Ладоги — 2100 км. Такая дистанция делала любые эффективные сношения практически невозможными. Допустим, крестителю суданского племени алодеев Лонгину в VI в. пришлось ехать еще дальше — но он-то операционной базой имел Александрию. Точно так же в X-XI вв. греки приезжали крестить русский Север, например, Новгород — но опять-таки не из Константинополя, а из Киева. В IX же столетии византийский миссионер, который собрался бы ехать на Русь, последним своим опорным пунктом имел лишь Херсонес, за которым к северу простиралось бескрайнее «варварство». Но следует помнить, что ни с ирландскими монахами VII—VIII вв., ни с францисканцами и доминиканцами XIII-XIV вв. византийцев равнять не следует — у них не было ни навыков, ни вкуса к далеким миссиям, к жизни среди «дикарей». Нам сейчас трудно даже вообразить, какие ужас и гадливость испытывал средневековый грек перед холодными пространствами Восточной Европы.

Однако даже если предположить, что Старая Ладога была уникальным миссионерским достижением Византии, остается еще одно сомнительное обстоятельство: вопреки распространенному мнению о невероятной дипломатической изощренности греков, они реагировали на изменения внешнеполитической конъюнктуры с довольно существенной задержкой. Пример тому — трактат Константина Багрянородного «Об управлении империей». Трудно поверить в то, что Империя могла с такой оперативностью откликнуться новой миссией на события, которые произошли за две тысячи километров от ее столицы.

Как видим, все вышеизложенные сомнения носят косвенный характер и не касаются сути той интересной концепции, которую выдвинул К. Цукерман. Тем не менее в совокупности с другими возражениями, вызванными ею у различных специалистов, они могут сыграть роль при выработке более интегрального подхода к затронутым в работе К. Цукермана сложным проблемам.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

  1. Theophanis Continuati.. / Ed. I. Bekker. Bonnae, 1838.
  2. Продолжатель Феофана / Пер. Я.Н. Любарского. СПб., 1992.
  3. Havlikovd L. A propos de la christinisation de la Russie au IXe siecle // Byzantinoslavica. 1993. Vol. 54, № 1.
  4. Zuckerman C. Deux etapes de la formation de l’ancien etat russe // Les centres proto-urbains russes entre Scandinavie. Byzance et Orient / Ed. M. Kazanski, A. Nercessian, C. Zuckerman. Paris, 2000.
  5. Цукерман К. Два этапа формирования древнерусского государства // Славяноведение. 2001. №4.
  6. Православная энциклопедия. М., 2001. Т. 3.
  7. Notitiae Episcopatuum ecclesiae Constantinopolitanae / Ed. J. Darrouzes. Paris, 1981.

Иванов Сергей Аркадьевич — д-р ист. наук, ведущий научный сотрудник Института славяноведения РАН.