В 1850 г., по высочайшему повелению
Николая I,
«запрещено было подвергать критике
вопрос о годе
основания русского государства, ибо-де
862-й год
назначен преподобным Нестором»
СМ. Соловьев [2. С. 325].

Традиционные хронологические рамки начального периода русской истории и искусственно раздуты, и чрезвычайно узки. Для русских летописей, общей основой которых является ныне утерянный Начальный свод конца XI в., исходным пунктом служит царствование византийского императора Михаила III (842-867). Так, Новгородская первая летопись младшего извода относит «начало земли Руской» к 854 (6362) г., согласно же «Повести временных лет», с 852 (6360) г. «нача ся прозывати Руска земля». Немного времени спустя, ближе к концу царствования Михаила, летописи извещают о приходе Рюрика, основателя династии русских князей.

Основой для хронологических выкладок летописцев послужил славянский перевод византийской хроники Продолжателя Амартола (Георгия Мниха), где русы, действительно, впервые упоминаются в связи с их нападением на Константинополь при императоре Михаиле III. Однако из Вертинских Анналов нам известно, что первые контакты Руси с Византией произошли не позднее царствования отца Михаила — Феофила. Более того, раскопки Ладоги засвидетельствовали присутствие «русов» (скандинавов) на севере современной России начиная со второй половины VIII в. Таким образом, летописная хронология оказывается слишком короткой, но, в то же время, и искусственно раздутой, поскольку, как мы недавно показали, правление третьего русского князя — Игоря, на самом деле продолжавшееся три с половиной года (лето 941 г. — начало 945 г.), в ПВЛ растянуто до тридцати двух-тридцати трех лет (913-945) [3. Р. 258-266] (частичный перевод на рус. яз. см.: [4. С. 68-80]). Датировав слишком ранним временем начало династии Рюрика, летописец смог таким образом «заполнить» излишние годы. Явная порочность этой хронологической схемы вызвана тем, что значительный пласт древнейшей русской истории, плохо известный византийским хронистам, был столь же мало знаком и русским летописцам, писавшим более двух веков спустя после интересующих нас событий.

Цель нашей статьи — показать, что эта лакуна в русской истории приходится на время существования весьма недолговечного государственного образования — Русского каганата. Письменные источники, собранные и прокомментированные ниже, свидетельствуют о его существовании с 830-х по 870-е годы. Обзор ссылок на Rhos/Ros/Rus в этот период показывает, что все они относятся к каганату; бесполезно искать иное Русское государство в эту эпоху. Что касается географической локализации каганата, мы придерживаемся гипотезы, располагающей его на севере, в бассейне Волхова. Сопоставление данных текстов с результатами археологических раскопок наводит на заключение, что каганат исчез в результате межплеменной войны в начале 870-х годов. Приход же Рюрика следует датировать не 862 г., как в ПВЛ, а серединой 890-х годов.

I. Шесть упоминаний о Русском каганате

Упоминания о Русском каганате, которых всего шесть, делятся на две хронологические группы.

Первая группа включает три или четыре источника.

1а — Как сообщают Вертинские Анналы, византийскую миссию, принятую императором Людовиком Благочестивым в Ингельгейме на Рейне 18 мая 839 г., сопровождала группа людей, которые своим королем, называемым каганом (chaganus), были посланы к императору Феофилу; эти люди утверждали, что они из народа Rhos. А так как обратный их путь был прегражден «народами варварскими и дикими, жестокости непомерной», Феофил попросил Людовика позволить им беспрепятственно вернуться в свою страну через его империю. Легко подсчитать, что послы кагана должны были выехать из своей страны не позднее весны 837 г., а то и на год-два раньше, если нашествие «варваров» (венгров) заставило их отложить отъезд из Константинополя [5. Р. 30-31; 6. P. 41-60]2.

1б — Примерно тридцать лет спустя, весной 871 г., византийский император Василий I направил резкое письмо императору Людовику II Италийскому, известное нам из длинного ответа последнего, сохраненного в Салернской Хронике [7. S. 388; 8. S. 111]3. В феврале 871 г. франкская армия отвоевала у арабов город Бари в южной Италии; в операции принимал участие византийский флот, но, вопреки ожиданиям Василия I, город ему отдан не был. Уязвленный Василий I не нашел ничего лучше, чем заметить Людовику П, что тот не имеет права именовать себя императором, а должен довольствоваться титулом rex. По мнению Василия I, каждый государь имеет собственный титул: например, титул кагана (chaganus) носят верховные правители аваров, хазар (Gazani) и норманов (Nortmanni). Защищая свое право на императорский титул, Людовик II пространно прокомментировал доводы Василия и указал, что «заметил» (repperimus) — вероятно, в исторических сочинениях — лишь аварского кагана, но не хазарского и не норманского. Норманский каган, неизвестный франкскому императору, может быть только каганом народа Rhos, упоминаемого в Вертинских Анналах. В самом деле, скандинавское происхождение руси, настойчиво отрицаемое некоторыми современными историками, отнюдь не было секретом для современнков. Приведем лишь один пример: Иоанн Диакон, в Венецианской Хронике, описывает набег росов (Ros) на предместья Константинополя в 860 г. (см. ниже) как нападение Normanorum gentes.

1в — Далее следует упомянуть арабское описание Восточной Европы, использованное некоторыми восточными географами. Этот источник, названный польским востоковедом Т. Левицким «Анонимной запиской», датируется 870-880-ми годами [11. Р. 2—9]. Процитируем лишь начало «русской» главы текста в древнейшем из сохранившихся его вариантов, принадлежащем Ибн Русте (около 920 г.): «Русы живут на полуострове, окруженном болотами. Этот полуостров на расстоянии трехдневного пути состоит из лесов и болот; он зловонен, и земля его настолько сырая, что движется при ходьбе по ней. Государь их носит титул кагана русов. Они ведут разбойную войну против славян, захватывают пленников, которых продают хазарам и болгарам» [12. Р. 163]. Автор «Анонимной записки» стремится указывать точные титулы правителей описываемых народов, что увеличивает ценность его свидетельства о кагане русов. В этом тексте, как и в современном ему письме Василия I, упоминаются лишь два «действующих» кагана (аварский каган давно уже принадлежал к истории) — хазарский и русский.

Сюда же можно отнести и сообщение, содержащееся в «Книге стран» аль-Якуби (889/890), согласно которому цанары, осажденные в 854 г. у себя на родине, в горах к югу от Дарьяла арабской армией под предводительством Буги «старшего», «писали византийскому государю, хазарскому государю и государю славян (al-Sakaliba)» [13. Р. 598] (пер. в [14. Р. 490]). Трудно себе представить, кто бы мог быть этим государем славян, упоминаемым наравне с византийским императором и хазарским каганом, кроме кагана русов. Первые арабские географы, в том числе Ибн Хордадбех, смешивали русов со славянами. Выбор государей в безусловно легендарном рассказе аль-Якуби о цанарах, призвавших международную помощь, возможно, объясняется тем, что после нападения на порт Абаскун на южном побережье Каспийского моря в эпоху владычества алида аль-Хасана б. Зайда (864-884) русь завоевала определенную известность в Закавказье [15. S. 266] (пер. [16. С. 317-318]).

Таким образом, первая группа сообщений с упоминанием титула «каган» выпадает на короткий промежуток в 40-50 лет в середине IX в.

Тексты второй группы появились на двести лет позже и принципиально отличны от предыдущих. Если в первой группе текстов несомненно упоминается официальный титул русского суверена, то более поздним сообщениям отнюдь не свойственна подобная протокольная точность.

2а — Иларион, поставленный митрополитом Киевским в 1051 г., в своем «Слове о Законе и Благодати» несколько раз употребил слово «каган» по отношению к прославляемому им первому князю-христианину Владимиру и его сыну Ярославу, княжившему в то время [17. С. 215].

2б — Короткая надпись на стене собора Святой Софии Киевской выражает мольбу о божественном избавлении для (не названного) «нашего кагана», которым, по мнению издателя, мог быть сын Ярослава Святослав, княживший в Киеве в 1073-1076 гг. (см. [18. № 13]).

2в — Автор «Слова о полку Игореве» (конец XII в.) называет «коганом» Олега, сына Святослава и внука Ярослава, который, однако, не унаследовал стол своего отца в Киеве [19. С. 30].

Двухвековой разрыв между двумя группами текстов крайне редко комментировался исследователями. Так, в исследовании А.С. Львова по лексике «Повести временных лет» говорится, что титул «каган» не выходил из официального употребления, а его отсутствие в летописи объясняется цензурной правкой, заменившей повсюду титул «каган» титулом «князь» [20. С. 198-200]. Но в недавней статье И.Г. Добродомова было указано на произвольный характер данной концепции [21. С. 44—45]. Титул «каган» (за исключением хазарского кагана) отсутствует в повествовательной части русских летописей; нет его и в трех договорах руси с Византией, сохранившихся в ПВЛ. И — что самое главное — русский суверен не носит титул кагана в дипломатической главе «Книги церемоний». Этот справочник придворного церемониала, составленный около 946 г. в Константинополе под руководством Константина VII Багрянородного, содержит главу, в которой перечислены точные титулы иностранных государей — адресатов императорских посланий. Однако правитель России носит там скромный титул архонта [22. S. 690-691]. Здесь напрашивается сравнение с письмом Василия I Людовику И. В обоих текстах речь идет о правилах дипломатического этикета, но если, согласно первому, Византия признает двух «действующих» каганов, то во втором остается только один. Каган народа Rhos/Rus/Nortmanni исчезает где-то между 871 и 946 гг.; на самом же деле он очевидно исчез до 911 г. — даты первого договора между Византией и русью. На основании того, что в подробном описании русов, составленном арабским дипломатом Ибн Фадланом в 922 г., фигурирует их король (malik) и нет упоминания о кагане, П.Б. Голден делает вывод, что такой должности уже не было в начале X в. [23. Р. 87] (ср. [23. Р. 97]). В эпоху же Ярослава Мудрого осталось лишь смутное воспоминание о лестном титуле, отразившееся в панегирике.

В двух недавних исследованиях П.Б. Голдена и О. Прицака само понятие «каганат» и, как следствие, природа Русского каганата излишне концептуализируются. Должность кагана у тюркских народов представлена как исключительная принадлежность «харизматического клана» Ашина, правившего Первым тюркским каганатом; хазарские правители, в свою очередь, унаследовали этот титул благодаря родственным связям с этим древним родом. Что же касается русских, то они якобы могли позаимствовать его только у хазар. По мнению П.Б. Голдена, титул был пожалован руси: хазарскому кагану понадобился вассальный русский каган в бассейне Оки для отражения угрозы со стороны венгров; возможно, политический союз был скреплен династическим браком. После ухода венгров в Паннонию «вассальный каганат» перестал существовать — то ли под натиском венгров, то ли попросту потому, что хазарский каган, не нуждаясь в нем более, лишил его «легитимности»4. Династические связи лежат и в основе концепции О. Прицака: ему представляется, что некий хазарский каган, несогласный с обращением своей страны в иудаизм, бежал в далекую Русь, в Ростов, где его сыновья переженились на дочерях «харизматического клана» викингов Ynglingar и таким образом положили начало династии каганов. Вопрос о политической зависимости нового каганата от хазар Прицак не ставит, так как, по его мнению, бегство кагана было спровоцировано междоусобной войной в Хазарии [25. Р. 171-173] (ср. [25. Р. 582-583]).

Однако упомянутые идеи представляются слишком спекулятивными, чтобы с ними можно было согласиться. Родственные связи между каганами хазар и кланом Ашина не доказаны и неправдоподобны5. Отсутствуют серьезные основания и для утверждения, что титул кагана принадлежал только одному клану. Если «законный» титул принадлежал Ашина, то каким образом его могли носить правители аваров — заклятых врагов тюркского каганата? Политические реалии на востоке Европы по сути мало отличались от происходящего на Западе, где в 800 г. Карл Великий объявил себя императором. Как византийцы неустанно пытались разъяснить ему и его потомкам в течение всего последующего столетия, это решение было произвольным и незаконным. Но данный «протокольный конфликт» не воспрепятствовал всеобщему признанию императорского титула за правителями Западной Европы, на фоне которого выделялась только византийская канцелярия, хотя и она при случае не препятствовала сотрудничеству между западными и византийскими императорами. Что же касается идеи о «вассальном каганате», предложенной П.Б. Гольденом, то она не имеет аналогов в истории Хазарии. С точки зрения иностранцев, в частности автора «Анонимной записки», составившего подробное описание подвластных Хазарии народов, оба кагана — хазарский и русский — стоят на одном иерархическом уровне. Поэтому имеет смысл вернуться к простой идее, недавно поддержанной A. П. Новосельцевым, о том, что, настаивая на праве носить титул кагана, вождь русов тем самым претендовал на равенство с хазарским сувереном [29. С. 150—159]6. Учитывая расстояние, разделявшее обоих протагонистов (см. ниже), эти претензии не должны были неизбежно приводить к открытым конфликтам.

Ниже будет предложен ряд соображений с целью более убедительного обоснования и уточнения хронологических границ существования Русского каганата. Но прежде чем приступать к рассмотрению природы этого исторического образования, его местонахождения и обстоятельств исчезновения, следует сначала дать обзор известных фактов, имеющих отношение к русской истории эпохи каганата.

II. История народа Rhos в эпоху каганата

События, имеющие отношение к истории Русского государства в IX в., реконструируются главным образом на основе данных, содержащихся в византийских источниках. Среди них выделяются два основных эпизода, о которых мы и будем говорить ниже: нападение русов на Константинополь летом 860 г. и принятие ими христианства в конце того же десятилетия. Однако это не первые контакты руси с Византией.

Принято считать, что древнейшие сведения о походе руси к берегам Черного моря содержатся в славянском Житии св. Стефана Сурожского. Согласно этому тексту, русские разгромили все крымское побережье от Херсона до Сурожа через несколько лет после смерти святого, т.е. около 800 г. Ничего подобного не находим в кратком греческом Житии св. Стефана. Впрочем, со времени выхода классической работы B. Г. Васильевского известно, что славянское Житие является поздней компиляцией, созданной едва ли ранее XV в. Васильевский полагал, что в этом фантастическом рассказе можно выделить исторический фон, частью которого является русское нападение, но это сомнительный прием: у нас нет оснований утверждать, что компилятор располагал достоверным историческим источником7. Мы, со своей стороны, можем лишь подписаться под словами А.А. Васильева, по мнению которого славянское Житие Стефана Сурожского представляет больший интерес для истории русской литературы позднего средневековья, чем для истории как таковой [32. Р. 81-83].

Другой источник, известный благодаря все той же работе В.Г. Васильевского, — Житие св. Георгия, епископа Амастридского, чье посмертное вмешательство смягчает последствия нападения руси на его город. В.Г. Васильевский показал, что этот текст был написан в период иконоборчества и атрибуировал его Игнатию (около 775 — около 848), плодовитому агиографу и «попутчику» второго этапа иконоборчества (815-843) [31. С. LXXXVIII-CVIII]. Анализ Васильевского был подвергнут критике исследователями, либо не соглашавшимися с атрибуцией Жития Игнатию, либо считавшими описание нападения на Амастриду поздней вставкой, сделанной после русского похода 860 г. или даже 941 г. [33. S. 75-82]8. Но аргументы Васильевского решительно поддержал И. Шевченко, и с тех пор атрибуция Жития (включая и русский эпизод) Игнатию получила широкое признание [34. P. 122-124]9. Нападение руси на азиатский берег Черного моря произошло после смерти Георгия Амастридского (около 806 г.), но до возобновления почитания икон в 843 г. — terminus ante quern для рассматриваемого Жития. Если согласиться с часто предлагаемым объяснением, согласно которому послы русского кагана — amicitiae petitores, пришедшие в Константинополь amicitiae causa — прибыли около 837 г. с мирной миссией после нападения, описанного Игнатием, то последнее событие следует датировать началом 830-х годов [40. P. 132-144]10. Русский набег начался с грабежа Пропонтиды, недалеко от византийской столицы; возможно, это явилось следствием неудачно сложившейся торговой экспедиции в Константинополь. Затем, повернув к востоку, русь напала на Амастриду. Как утверждает автор Жития, народ Рос был «как всем известно, ужасно груб, жесток и лишен всякого человеколюбия» [31. С. 64]. Уже в столь раннюю эпоху русь была известна в Византии.

После отъезда послов в начале лета 838 г. о народе Рос больше ничего не говорится вплоть до знаменитого похода летом 860 г. Это неожиданное нападение на пригороды Константинополя очень хорошо засвидетельствовано источниками. Ход событий изложен в третьей и четвертой проповедях патриарха Фотия. Дата прибытия руси — 18 июня 860 г. — сохранилась в Брюссельской хронике [41. Р. 33]; радость по поводу их ухода выражена в четвертой проповеди Фотия, которую, по-видимому, следует датировать 4 августа [42. Р. 50-53]11. Таким образом, более месяца русь громила окрестности византийской столицы и острова Протонтиды12; возможно, при этом происходили и попытки взять город штурмом или, во всяком случае, продемонстрировать силу у морских подходов к нему [45. Т. IV. Р. 43-44] (пер. [46. Р. 100-101]).

Враг, называемый в заглавии проповедей «Рос», а в тексте — «скифы», пришел с крайнего севера по «судоходным рекам и негостеприимным морям» [45. III. 1-2. Р. 29, 34] (пер. [46. Р. 82, 88], т.е. по рекам, протекающим к северу от Черного («Гостеприимного») моря. Он описывается как «не имеющий верховного главы», что является общим местом по отношению к «скифам» (см., напр. [47. S. 360]), и как «снаряженный на рабский манер» [45. III. 3. Р. 35] (пер. [46. Р. 91]), что, как замечает А.Н. Сахаров, указывает на славянское происхождение нападавших [48. С. 81]. Логика этого замечания неясна. Фотий говорит о военном снаряжении нападавших, причем речь идет о пеших войсках. Столь презрительное отношение к пешим воинам обусловлено их подчиненным статусом в византийской армии. Например, по мнению Иоанна Евхаитского, изображение св. Феодора Тирона на старой иконе в образе пехотинца свидетельствует о его скромном социальном положении, а то и вовсе о бедности [49. S. 208].

Все источники, начиная с Фотия, рассматривают избавление города как чудо, чаще всего объясняемое вмешательством Богоматери, но они расходятся в вопросе о постигшей русь участи. Фотий сообщает только, что они ушли с огромной добычей. Век спустя Продолжатель Феофана отметил, что поход руси состоялся в отсутствие Михаила III, и объяснил их уход Божьим гневом, который обрушился на них по молитве Фотия [50. S. 196]. Это довольно неясное сообщение более развернуто изложено в рассказе, представленном одновременно у Продолжателя Амартола, Льва Грамматика и Феодосия Мелитенского, к которому Симеон Логофет прибавил лишь ошибочные хронологические детали. Согласно этому рассказу, император Михаил III вернулся в осажденный город, вместе с Фотием вознес молитву к Богу, затем вместе с патриархом погрузил мафорий Богоматери в море и тем вызвал сильную бурю, потопившую большую часть русских кораблей [51]. Этот же рассказ в несколько приукрашенном виде мы находим и в самом позднем нашем источнике — Брюссельской хронике, где говорится и вовсе о полном разгроме и истреблении руси византийцами13.

Сведения, почерпнутые из Фотия, решительно расходятся с позднейшими источниками. В частности, тот факт, что в его четвертой проповеди не говорится о возвращении Михаила III в осажденную столицу, начисто исключает подобный вариант. Тем не менее ряд исследователей использует эту и другие версии поздних источников. По мнению К. де Боора, Михаил III прибыл в город уже после ухода руси, устроил погоню за ними и нанес им поражение на обратном пути [52. S. 462^164]. С. Манго полагает, что мщение Михаила III настигло «некоторые русские суда, которые продолжали грабить берега Босфора после того, как большая часть флота ушла» [46. Р. 76-80]14. Поместив это ключевое событие после ухода руси, удается избежать противоречия с данными Фотия, но остается внутреннее противоречие. Будь то буря или военное поражение, в поздних источниках указанные события преподносятся как причина ухода руси, а это, как показывает четвертая проповедь Фотия, не соответствует действительности. Практически один и тот же рассказ, известный нам в изложении Продолжателя Амартола, Льва Грамматика и Феодора Мелитенского, представляет византийскую историю IX в. в соответствии с общей концепцией, имеющей целью приумножение побед, одержанных земными и небесными защитниками Империи.

Реальность, представленная в современных русскому походу источниках, выглядит отнюдь не так красочно. В письме от 28 сентября 865 г., адресованном папой Николаем I Михаилу III, говорится о недавнем опустошении окрестностей Константинополя язычниками (pagani), которым удалось уйти, избежав какой бы то ни было мести (nulla fit ultio) [54. S. 454]15. Согласно «Венецианской хронике» Иоанна Диакона, русь (Normanorum gentes), разорив suburbanum Константинополя, с триумфом вернулись восвояси {et sic praedicta gens cum triumpho ad propriam regressa est) [55. P. 116-117]16. Рассказ о чудесном наказании агрессоров, таким образом, оказывается не более чем благочестивой фантазией византийских хронистов.

О принятии русью христианства нам известно из самого надежного источника: о нем объявлено в окружном послании от начала 867 г. патриарха Фотия восточным патриархам. Как отмечает Фотий, это те же русы, которые незадолго до того, покорив своих соседей, возгордились настолько, что решились посягнуть на власть самой Римской империи. Но отныне эти закоренелые безбожники и враги веры Христовой становятся подданными Империи и защитниками ее интересов. Дабы удовлетворить рвение к вере новообращенных, Фотий послал к ним епископа [56. S. 50].

В следующем столетии Продолжатель Феофана вкратце упомянул о крещении руси при Михаиле III и Фотий, уточнив, что произошло это после того, как русские послы, принятые в Константинополе спустя немного времени после нападения руси на византийскую столицу, обратились с соответствующей просьбой к византийским властям [50. S. 196]. Однако тот же источник содержит и другой рассказ об обращении руси в христианство — на этот раз уже при императоре Василии I и патриархе Игнатии. Здесь обстоятельства, сопровождавшие это событие, представлены в другом свете. На сей раз русы уже не обращаются с просьбой к византийцам; напротив, сами византийцы активно склоняют их к заключению соглашения с помощью богатых подарков — золота, серебра и шелковых тканей. Глава русской церкви, рукоположенный Игнатием, имеет сан архиепископа [50. S. 342-343].

Высказывалось предположение, что второй рассказ дублирует первый. Действительно, Константин VII Багрянородный, автор биографии Василия I в Продолжателе Феофана, стремился всячески приукрасить деяния своего дела, и он мог бы, конечно, приписать Василию I сделанное Михаилом Ш (см., напр., [57. S. 301-315]). Однако, если принять во внимание особенности каждого из рассказов, а также свидетельство Фотия, то гипотеза о дублете теряет привлекательность. Крещение изначально было инициативой русов: это они отправили послов и стремились к примирению с Империей после набега 860 г. Но Фотий явно неправильно понял их шаг. Он воспринял его как изъявление покорности и обошелся с русами как с подданными Империи, отправив к ним простого епископа. Незадолго до этого та же политика в Болгарии привела его к досадной неудаче. Болгарский хан Борис, крещенный в 865 г., не добившись от Фотия автокефалии для своей церкви, через год прогнал из страны византийское духовенство и пригласил миссионеров папы Николая I. Русский каган также должен был принять за оскорбление отправку к нему (около 866 г.) простого епископа. Василию I, убившему Михаила III в сентябре 867 г., пришлось затем ублажать русов подарками, а новый патриарх Игнатий послал им архиепископа. Тем же путем Игнатию удалось переманить и Болгарию от папы весной 870 г. (ср. с [58. С. 55]).

Константин VII не устоял перед искушением придать своеобразный литературный лоск рассказу о (второй) византийской миссии к руси. Так, архиепископ убеждает паству в силе своей религии с помощью великого чуда: по требованию русов он бросает Евангелие в горящую печь и, по прошествии «достаточного» времени, вынимает его целым и невредимым. Автор использовал здесь известный прием обращения в христианство северных варваров. От епископа Капитона, одного из героев «Житий святых епископов Херсонских», жители города потребовали войти в горящую печь и провести там «достаточное» количество времени; выйдя из печи невредимым, он сумел обратить их в христианскую веру (см. [59. С. 61-62]) . Но использование литературного мотива отнюдь не ставит под сомнение достоверность концепции двухэтапного обращения в христианство, представленной в Продолжателе Феофана и принимаемой многими исследователями. Дата крещения руси, 881/882 (6390) г., фигурирующая в кратком сообщении второй половины XV в., не имеет исторической ценности [60. S. 605; 53. S. 155-156] (ср. [61. Р. 102-107]). Следует полагать, что первый шаг со стороны руси был предпринят около 866 г., а архиепископ был отправлен приблизительно в 870 г18.

Не считая обычных ссылок на привилегированный статус, который Византия предоставляла христианским народам, неожиданное принятие русью христианства до сих пор не получило объяснения27. На наш взгляд, историческая цепочка, приведшая болгар и русских к крещению, берет начало далеко от их стран — в Хазарии. Знаменитый диспут трех монотеистических религий состоялся при дворе хазарского кагана в 861 г.; тщательным образом подготовленная победа еврейской религии открыла дорогу для официального обращения Хазарии в иудаизм. А не позднее зимы 863/864 гг. (согласно сообщению, полученному папой Николаем I в мае 864 г.) болгарский царь Борис одобрил переход в христианство некоторых своих подданных и сам объявил о намерении стать христианином [54. S. 293] (ср. [5. Р. 113]). В то же время он вел переговоры с Константинопольским двором, приведшие к крещению Болгарии в конце 865 г. Некоторые византийские хронисты середины X в. объясняли крещение хана угрозой со стороны имперской армии; современные историки называют и другие факторы: военное давление со стороны Людовика Германского или стремление к этническому объединению Болгарского государства. Однако военная операция византийцев кажется совершенной выдумкой, а объяснения исследователей, на наш взгляд, не вполне адекватны. Хронологическая близость трех событий явно свидетельствует о том, что именно выбор хазарами еврейской религии заставил их давних врагов болгар броситься в противоположный лагерь и повлиял на религиозный выбор северного соперника Хазарского каганата — каганата русского.

Как бы то ни было, русское архиепископство и вообще христианство среди русов исчезли так же внезапно и бесследно, как и сам каганат. Несомненно, они исчезли одновременно.

III. Локализация Русского каганата и обстоятельства его исчезновения

Относительно местонахождения Русского каганата и «острова русов» где, согласно «Анонимной записке», находилась резиденция кагана, выдвигались различные гипотезы. Так, были попытки обнаружить их в Скандинавии, на острове Валькерен во Фризии20, на севере современной России, в среднем Поднепровье и даже на побережье Черного моря. Хороший обзор литературы по этому вопросу недавно представил Дж. Шепард [65. Р. 27-50]; отсылая читателя к его работе, мы постараемся подробнее рассмотреть некоторые затронутые в ней проблемы.

Английский ученый, как и большинство его предшественников, отвергает гипотезу о скандинавской локализации, ссылаясь на отсутствие каких бы то ни было упоминаний о кагане в североевропейской традиции, а также на незнание о нем Людовика II, несмотря на его регулярные контакты со скандинавами. Можно также отметить, что, согласно принятой этимологии, имя Ros/Rus/Русь происходит от слова Ruotsi, что по-фински значит «шведы»; это может указывать на то, что данный этноним относился к шведам, обосновавшимся за пределами родины, на территории, местное население которой говорило по-фински. Шепард не обсуждает уже устаревшую теорию, помещавшую русь на черноморском побережье — на полуострове Тамань или в Крыму21. Две гипотезы, сохраняющие актуальность в настоящее время, помещают Русский каганат на Среднем Поднепровье (с центром в Киеве) или на Волхове.

Киевская гипотеза, наиболее распространенная, опирается на давнюю историографическую традицию, предполагающую существование могущественного Русского государства на Днепре по крайней мере с середины IX в. «Повесть временных лет» датирует 862 г. не только приход Рюрика и его братьев в северные города, но и захват Киева Аскольдом и Диром, воинами Рюрика, порвавшими с ним, после того как они обнаружили этот «выморочный» город. Тот же источник приписывает Аскольду и Диру поход на Константинополь и датирует его 866-м годом. Казалось бы, тем самым вопрос закрывается (см., напр.: [68. S. 245]): во многих исследованиях речь идет о «кагане» Аскольде (титул, которым ПВЛ его не наделяет), Дир превращается в предшественника Аскольда на троне и суверена, отправляющего из Киева то самое посольство, которое упомянуто в Вертинских Анналах, и наконец, в Киев же прибывают византийские миссии при Михаиле III и Василии I.

Эта концепция вызывает ряд затруднений. Западные ученые чаще всего объясняют появление «руси» на Днепре ранним проникновением туда скандинавов, которые принесли с собой это название [69. S. 30-32] (ср. [70. Р. 266-267]). Напротив, для многих российских и украинских исследователей русь на Днепре представляет собой автохтонное, не имеющее ничего общего со скандинавами образование, название которого происходит от Roxolani (племя, которое ассоциируется с сарматами), Rosomoni (упоминаемые Иорданом), а то и от Rochousco или иного слова, начинающегося на ро-. Идея о том, что название Ros/Русь имеет иранское происхождение (rukhs), но было заимствовано славянами и таким образом утвердилось на Днепре, долгое время развивалась Г.В. Вернадским [71. P. 106-108]22; с ее помощью ряд ученых стремится обосновать предположение о появлении в среднем Поднепровье в конце VIII в. или в IX в. государственного образования, называемого «Русская земля»23. Большинство сторонников этой концепции, как и Вернадский, отрицают скандинавскую этимологию названия «русь». Есть и другой подход. В частности, М.И. Артамонов признавал скандинавские корни северной Руси, оставляя при этом за южной Росью право на автохтонное происхождение; в начале IX в. Рось и Русь встречаются и объединяются для долгой совместной жизни [76. С. 290-293; 77. С. 202]. Однако попытки связать происхождение названия «Русь» с названиями Roxolani или иного племени Северного Причерноморья, известными со времен античности, не выдерживают критики (см. [78]; ср. [79]). Что же касается трогательной гипотезы об объединении, выдвинутой Артамоновым и поддержанной некоторыми известными археологами, то в ней есть своя логика, весьма поучительная в данном случае. Учитывая скандинавское происхождение названия «Русь» и в то же время отсутствие скандинавских древностей на Днепре ранее X в. (см. ниже), у этих ученых не остается другой возможности спасти священный образ могущественной «Киевской Руси», существовавшей с IX в., кроме как настаивая на особом происхождении ее имени.

Филологическое обоснование киевской гипотезы представляется весьма ненадежным. Давно было отмечено, что описание похода на Константинополь 866 г. в русских летописях заимствовано из славянского перевода Продолжателя Амартола. Две древнейшие летописи — Новгородская первая (вернее всего отражающая Начальный свод) и «Повесть временных лет» — черпают сведения из этого источника: первая — через посредство утерянного «Хронографа по великому изложению», а вторая — непосредственно. Связь же между походом на византийскую столицу и именами Аскольда и Дира имеется только в ПВЛ и, как отметил недавно в замечательной статье О.В. Творогов, обусловлена тем, что составитель летописи синхронизировал (ошибочную) дату похода (866 г.) и установленное им время правления Аскольда и Дира (862-882 гг.) [80. С. 55]24. В сущности, составитель ПВЛ прибавил к информации греческого источника лишь эти два имени. Он точно воспроизвел рассказ о буре, уничтожившей «безбожных русов» у стен осажденного города после совместной молитвы патриарха Фотия и императора Михаила III. В Никоновской летописи (около 1530) этот рассказ дополнен неправдоподобным описанием скорби в Киеве после возвращения Аскольда и Дира с несколькими уцелевшими участниками похода [81. С. 9]. Таким образом, мы можем констатировать, что русская историографическая традиция не сохранила никакой памяти о знаменитом походе на Константинополь и что, воспользовавшись греческим источником — в данном случае, наименее достоверным — она превратила успешную военную операцию в полное поражение.

В первых русских летописях не сохранилось и сведений о крещении страны при Фотий и Игнатии, ибо это событие не упомянуто Продолжателем Амартола. Оно появляется в русских исторических компиляциях лишь с начала XVI в., благодаря болгарскому переводу (XIV в.) Хроники Зонары и в особенности ее сокращению, называемому Паралипоменон (начало XV в.), в которых имеется краткий рассказ о нем. В русской традиции это крещение связано с именами Аскольда и Дира25. Что касается Фотия, то его имя несколько раз упоминается в связи с рассказом о крещении Владимира (989). По мнению М.Ю. Брайчевского, это доказывает, что летописцы XI-XII вв. сговорились между собой, чтобы стереть память о связях между Фотием и Аскольдом и украсить рассказ о крещении Владимира подробностями, относящимися к Аскольду и почерпнутыми из русской летописи IX в. — так называемой «Хроники Аскольда». Брайчевский даже написал («реконструировал») эту апокрифическую летопись, где контакты между Византией и Киевом в середине IX в. описаны весьма детально [83. С. 31-38; 84. С. 146-170]26. Но, оставляя в стороне эти анекдотические построения, приходится с удивлением признать, что два важнейших события русской истории IX в. — поход на Константинополь и принятие христианства — не оставили никакого следа в исторической памяти народа. Это еще одно таинственное «исчезновение», требующее объяснения наряду с исчезновением каганата.

Возвращаясь, таким образом, к рассмотрению вопроса о Русском каганате на Днепре, приходится констатировать, что любая усматриваемая в письменных источниках связь между событиями русской истории и этим гипотетическим образованием является иллюзорной. Более того, масштабные археологические раскопки, в течение ряда лет проводившиеся в Киеве, показали, что история города берет начало с конца IX в., а к середине X в. он превращается в важный городской центр. В критическом обзоре работ украинских археологов И. Каллмер датирует начало самого раннего «урбанистического» этапа истории Киева 880-ми годами, подчеркивая при этом, что IX в. является одним из наименее интересных периодов в истории этой издревле заселенной местности [86. С. 325—331]. Следует также отметить полное отсутствие в Киеве и на всем Среднем Поднепровье каких-либо скандинавских находок ранее X в. В таком случае, если только не отрицать скандинавское происхождение руси, которая отправилась к императору Феофилу около 837 г. и напала на Константинополь в 860 г., то как объяснить, что от их значительного присутствия в Киеве не осталось никаких следов, даже в захоронениях?

С данными раскопок поселений согласуются и монетные находки. Распределение монетных кладов, исследованное В.Л. Яниным в 1956 г., обнаружило любопытный феномен: в течение двух последних третей IX в. («вторая фаза» обращения диргемов (дирхемов) в Восточной Европе) иссякает приток диргемов в район нижнего и среднего течения Днепра. В.Л. Янин констатировал, что в указанный период этот регион выпадает из зоны монетного обращения, связанной торговыми отношениями с халифатом. Однако эти торговые связи сохранялись на севере и на востоке. Кроме того, как отмечает В.Л. Янин (это наблюдение потом часто игнорировалось), данные монетных находок не позволяют возводить начало функционирования пути «из варяг в греки», соединявшего Киев и Константинополь, к IX в. [87. С. 105-106]. Таким образом, в 830-860-е годы могучее Киевское государство должно было существовать в абсолютном экономическом вакууме. Более двадцати лет спустя после публикации работы В.Л. Янина его выводы пересмотрел В.В. Кропоткин. Количество найденных кладов, относящихся ко»второй фазе», увеличилось с 35 до 45, но их по-прежнему почти нет по берегам среднего Днепра [88. С. 111-117]. Отсюда Т. Нунан логично делает вывод об отсутствии торговых связей между Киевом и Востоком ранее 900 г. [89. Р. 396].

До сих пор странная лакуна, которую представляют собой две последние трети IX в. в истории Нижнего и Среднего Поднепровья, не получила никакого объяснения19. Однако, как показано в нашей недавней статье, около 836—889 гг. этот регион находился на периферии венгерского протогосударства, отсекшего от Хазарии ранее принадлежавшую ей причерноморскую степь. В трактате «Об управлении империей» Константина VII Багрянородного страна к западу от Дона, занятая венграми, носит название Леведии. Соседние славянские племена, согласно «Анонимной записке», подвергались грабежам и насилию со стороны венгров. Около 889 г. печенеги по приказу хазарского каганата выгнали венгров из Леведии [90. Р. 65-66] (пер. на рус. яз. [91. С. 669-688]). Этим объясняется новое оживление восточной торговли в направлении Среднего Поднепровья через посредство Хазарии и новой печенежской территории, о чем свидетельствуют два клада — в Новой Лазаревке, недалеко от устья Днепра (не ранее 893 г.), и в Полтаве (не ранее 883 г. по позднейшей монете, вероятно зарыт несколько лет спустя). Но эта история тяготеет к X в. Здесь же достаточно подчеркнуть, что ни письменные источники, ни археологические и монетные находки, ни, наконец, анализ этнополитических аспектов истории региона не дают никаких сведений о существовании могучего русского и/или славянского государства в среднем Поднепровье на протяжении IX в.

Ввиду бесперспективности киевской гипотезы остается лишь север современной России. Тезис о Русском каганате на севере развивается в работах Д.А. Мачинского, по мнению которого его центр находился сначала в Ладоге, затем в (Рюриковом) Городище (Holmgardr скандинавской традиции = «остров русов»), а главными поселениями были Холопий Городок и Городище на Сясе (см. [92. С. 5-25], ср. [93. С. 111]). Этой же точки зрения придерживается и Дж. Шепард, по мнению которого, резиденцией кагана было (Рюриково) Городище — крупнейшее русское поселение на верхнем Волхове в середине IX в. Северная локализация каганата и «острова русов» давно пользуется популярностью у востоковедов [94. С. 397—408]; археологические находки последних десятилетий существенно подкрепили эту гипотезу. Если раньше раскопки проводились главным образом в Ладоге, то теперь исследуются и другие поселения, дающие находки, скандинавское происхождение которых — независимо от количественной пропорции скандинавов в населении — является основным доказательством «русского» присутствия в IX в.

Археология дает сведения относительно реального местонахождения руси, но за последние двадцать лет довольно точные хронологические данные, касающиеся истории двух основных поселений — Ладоги и (Рюрикова) Городища, — были получены благодаря дендрохронологии. Однако объединить эти данные в одну концепцию, построенную с учетом греческих источников и русских летописей, оказывается совсем не просто. Ниже мы вкратце изложим существующие в настоящее время идеи по этому поводу, чтобы затем предложить новую концепцию, по возможности менее противоречивую.

Дендрохронологический анализ дерева, найденного в Ладоге, позволил предположить, что сильный пожар полностью разрушил город приблизительно в 860 г. Это открытие сразу же сопоставили с указанной в «Повести временных лет» датой изгнания варягов и призвания Рюрика местными племенами. ПВЛ в статье под 859 г. сообщает о взимании варягами «из заморья» дани с местных племен чуди, словен, мери кривичей, а в статье под 862 г. говорится, что варяги были изгнаны этими племенами, которые, вследствие начавшихся после этого междоусобных войн, призвали Рюрика для наведения порядка в стране. Независимо от того, насколько этот рассказ соответствует исторической действительности (см. ниже), его хронологические рамки представляются совершенно искусственными: изгнание варягов, междоусобные войны и призвание Рюрика происходят в один и тот же год. Филологи не придают большого значения датам, указанным в русских летописях в частях, относящихся ко второй половине IX в. и первой половине X в.: когда они не основаны на данных переводных источников, они чаще всего оказываются домыслами летописцев [95. С. 18] (ср. [96. Р. 9-18]). Однако, казалось бы, дендрохронология должна была развеять скептицизм филологов. В статье, подписанной пятью специалистами в области «скандинавской» археологии, ладожский пожар, датируемый 860 г., рассматривается в связи с междоусобными войнами, последовавшими за изгнанием варягов; следовательно, вроде бы подтверждалась традиционная дата прихода Рюрика [97. С. 27].

Однако вскоре выяснилось, что таким образом очерченные хронологические рамки слишком узки. В ходе недавних раскопок ладожского Земляного городища был обнаружен кусок дерева, срубленного в 863 г. и лежавшего в слое, предществующем пожару. Другой фрагмент, датируемый 871 г., был обнаружен в постройке, восстановленной после пожара. Отсюда был сделан вывод, что пожар произошел между 863 и 870 гг. [98. С. 90-91], что позволило вновь обратиться к летописной хронологии, на этот раз в «пересмотренной и исправленной» версии Б.А. Рыбакова, датировавшего изгнание варягов 867 г., а приход Рюрика — 868 г. [99. С. 304-306]. 868 годом датируется и еще один кусок дерева, использованного после пожара и найденного в раскопе на Варяжской улице [100. С. 121-122]. На основании этих данных СЛ. Кузьмин предложил считать «условной датой» пожара 865 г. [101. С. 349-350]29. Не вдаваясь здесь в критику взглядов Рыбакова, отметим другое. В стремлении придерживаться летописных дат археологи притягивают к ним интерпретацию данных дендрохронологии. Пожар, разумеется, произошел после 863 г., но необязательно до 868 г. или 871 г.: бревна, датированные этими годами, могли быть использованы вторично или просто срублены до пожара.

Принятие 865 г. в качестве ориентировочной даты пожара вносит «раскол» между Северной (называемой «Верхней» или «Внешней») и Киевской Русью. Действительно, хотя Д.А. Мачинский и рассмотрел возможность приписать поход 860 г. северному каганату (не отрицая при этом, что он мог быть делом русов, «уже осевших» в Киеве) [ 102. С. 27], он ни разу не упомянул о крещении Руси, и неслучайно. Согласно его хронологической схеме, гибель северного государства происходит как раз в период между походом руси и крещением, которое, по свидетельству Фотия, приняла та же русь. Шепард, связывающий поход и крещение с северным каганатом, считает, что пожар явился следствием внутренних конфликтов среди скандинавских поселенцев, не оказавших большого влияния на жизнь каганата [65. Р. 56-59]28. Однако этими конфликтами невозможно объяснить целую серию «исчезновений» — каганата, христианства, исторической памяти, — о которой мы говорили выше. Шепард прекрасно показал, что ввиду отсутствия каких-либо следов поселения и присутствия руси в Киеве, упоминаемая в греческих и латинских источниках IX в. русь может иметь отношение только к северному каганату; основываясь на этом, мы постараемся построить связный исторический рассказ с учетом данных текстов и археологических раскопок.

Сначала напомним о наиболее существенных для нас результатов раскопок Ладоги. Вторая треть IX в. отмечена резким демографическим и экономическим подъемом; возрастает число скандинавских находок. В плане градостроительства отмечается появление по берегам Ладожки «парцелл», имеющих в ширину около 6 м и разделенных канавами; А.Н. Кирпичников сравнивает их с планировкой города Рибе в Дании [103. С. 10-11]. Конец этому этапу положил пожар, огромные масштабы которого подтвердила недавняя находка на дне канавы, разделяющей две парцеллы, обгоревших черепов ребенка четырех-пяти лет и женщины 35—40 лет. После пожара зона парцелл была перепланирована [104. С. 66-67]. Заброшенные парцеллы подчеркивают важность пожара для стратиграфии Ладоги. Он отделяет слой 840-860 гг. от слоя, датируемого либо 860-920 гг. либо, в недавних исследованиях, 860/870-890 гг. [100. С. 121-122; 101. С. 349-350] . Хронологически за этим слоем, исключительно бедным в истории поселения, последовал новый подъем, ознаменовавшийся постройкой около 894 г. «большого дома» (см. [98. С. 91-93; 101. С. 350-352]).

В отличие от ладожского пожара, историческое значение которого подчеркивается во всех публикациях, пожару, уничтожившему в ту же эпоху (Рюриково) Городище, Е.Н. Носов уделил меньше внимания в своей основополагающей публикации этого памятника. Однако пожар — это поворотный пункт в истории Городища. Первоначально — в середине IX в. — оно представляло собой укрепленное поселение, расположенное на вершине холма, становящегося островом в разлив Волхова (отсюда частое сопоставление Городища с «островом русов»). Окруженное рвом и крутыми склонами холма, оно имело площади — 1-1,2 гектара. Остатки его построек очень плохо сохранились, в особенности это касается органических материалов, поэтому невозможно использовать дендрохронологию. Тем не менее пожар оставил многочисленные следы, а на его дату указывает ряд согласующихся между собой данных. В фундаменте постройки № 1 Носовым был обнаружен маленький «клад» из семи аббасидских монет (четыре целые и три фрагмента), тронутых огнем, позднейшая из которых датируется 867 г. Постройка № 13 содержит в пласте пожара фрагмент диргема третьей четверти IX в. Из семи обгоревших диргемов (большей частью уцелевших лишь частично и, по-видимому, бывших содержимым кошелька), обнаруженных в постройке № 17, два наиболее поздних были отчеканены между 855 и 861 г. В сгоревших постройках обнаружена только лепная керамика (гончарная керамика появилась на Городище около 890-900 гг.). Таким образом, пожар, уничтоживший Городище, произошел немногим позднее 867 г.; затем планировка поселения изменилась. Слоем золы, датируемой с помощью углерода-14 приблизительно 880 г. (плюс-минус 20 лет), покрыто подножие холма и заполнены ров и расселина; на древней расселине и была построена хлебопекарная печь, деревянная ограда которой дает первые дендродаты Городища: 889, 896, 897 гг. [106. С. 53, 91-93,98-100, 147, 149; 107. С. 168-169, 174]. Расселина и ров теряют оборонительное значение вследствие роста поселения.

Но следы разрушений не ограничиваются этими двумя крупнейшими поселениями. Городище на Сясе, значение которого подчеркивается в работах Д.А. Мачинского, было уничтожено пожаром до появления гончарной керамики, следовательно, до второй четверти X в.; так закончился первый этап заселения этой местности [108. С. 57-61] (ср. [109. С. 47-57]). Другое крупное поселение — Холопий Городок (название возникло после вторичного заселения во второй половине XIII в.) — было сожжено и заброшено в IX в. (который хорошо представлен находками), до появления гончарной керамики [ПО. С. 129-152]. Первичное обследование поселения Новые Дубовики обнаружило не только следы пожара, но и явное уменьшение площади поселения ближе к эпохе распространения гончарной керамики [111. С. 55-58]. И наконец, Любшанское городище в полутора километрах от Ладоги погибло в огне совсем не задолго до появления гончарной керамики [112. С. 181-191]. Эти факты, отнюдь не исчерпывающие, никогда не ставились в один ряд, но картина получается довольно определенная. Разрушение постигло все поселения IX в., которые, судя по находкам скандинавского и восточного происхождения, относились к Русскому каганату. Впрочем, речь не идет о целенаправленном уничтожении именно «варяжских» поселений. Труворово городище (будущий Изборск), население которого, по мнению СВ. Белецкого, составляли славяне и финны, в середине IX в. было разрушено и сожжено агрессорами, носившими оружие североевропейского типа, иными словами, скандинавами; по мнению того же исследователя, вскоре после 860 г. пожар уничтожил и другое, соседнее с Псковом, поселение Камно — племенной центр финской культуры Камно-Рыуге [113. С. 32-33, 57]. Таким образом, речь идет о тотальной войне, жертвами которой были не только скандинавы и масштабы которой станут ясны лишь после проведения систематического исследования всех разрушенных поселений.

Теперь, с учетом всего сказанного, мы можем вновь обратиться к предлагаемой археологами интерпретации известного пожара в Ладоге: им ознаменовано изгнание варягов, о котором говорится в русских летописях. Уничтожение каганата, о чем еще не знал Василий I, когда писал Людовику II, произошло едва ли ранее 870 г., но, очевидно, и не намного позже этой даты. Действительно, христианская религия, принятая русью в конце 860-х годов, не оставила никаких материальных следов в северных поселениях. Между принятием христианства и исчезновением каганата времени прошло совсем немного. Масштабами этого катаклизма и объясняется та глубокая трещина, которая пролегла между первым этапом проникновения руси на север современной России и следующим, начавшимся с приходом Рюрика.

IV. Время появления Рюрика

Рассказ о приходе Рюрика, называемый «Легендой о призвании варягов», представлен в различных деталях, но сходных по сути вариантах в Новгородской первой летописи младшего извода и в разных списках «Повести временных лет». В нем говорится о бесчинствах, творившихся «варягами из-за моря» по отношению к славянскому племени словен, балто-славянскому племени кривичей, и финским — мери и чуди, и о том, как они были изгнаны этими племенами, которые вслед за тем некоторое время жили независимо. В период независимости строятся новые поселения, а затем начинаются конфликты и междоусобные войны. В результате племена решают снова позвать «варягов из-за моря», чтобы те навели порядок и правили в их земле. Именно после этого Рюрик приходит княжить в Новгород, к словенам, а его братья — Синеус и Трувор, — соответственно, в Белоозеро и Изборск. Но если историчность Рюрика, основателя русской княжеской династии, имеет широкое признание, то двух его братьев, умерших, согласно летописям, через два года после своего прихода, относят, как правило, к легенде30. Заметим также, что следует отказаться от попыток, недавно возобновленных рядом исследователей, отождествить Рюрика с Рориком Ютландским. Сближение основано на случайном совпадении имен и наличии в биографии Рорика, хорошо представленной в латинских источниках, «пустых» годов, в течение которых он мог якобы отправиться из своего фьефа в Дорестаде в Новгород, основать там Русское государство, а затем вернуться в свои владения во Фризии.

Две версии «Легенды» расходятся относительно места первоначального поселения Рюрика. Согласно редакции ПВЛ, сохранившейся в составе Ипатьевской летописи, он на первые два года обосновался в Ладоге, городе, построенном (срубиша) им и его братьями в земле словен, затем переместился к озеру Ильмень и заложил (сруби) там у истоков Волхова «новый город» — Новгород [117. С. 14]. В Новгородской первой летописи и в другом списке ПВЛ Рюрик сразу приходит в Новгород, и об основании городов не говорится [118. С. 106; 95. С. 18]. Попытки текстологически обосновать первичность «ладожской» версии неубедительны, но это не значит, что вторая версия не может быть основана на местной традиции, воспринятой одним из редакторов ПВЛ (см. [95. Т. И. С. 244-245]32. Объединяющий все версии рассказ о представителях племен, решивших поискать себе заморского князя, безусловно, основан на легенде. Рюрик и его люди, очевидно, пришли по собственной воле и, как и прежние скандинавские искатели приключений, остановились в Ладоге, из которой открывался путь в Восточную Европу. С этой далекой окраины они могли вести переговоры с местными племенами о поселении на их территории. Неудивительно, что этот предварительный этап, противоречащий логике «Легенды, исчез из ее основной версии.

Для нас наибольший интерес представляют общие для обеих версий элементы «Легенды», поскольку именно они могут составлять ее историческую основу: 1) притеснения, которым подвергались местные племена со стороны варягов; 2) изгнание варягов и последовавшие за этим межплеменные войны; 3) основание новой династии (в какой бы форме оно ни происходило)33. По логике рассказа, все эти события разворачиваются в течение долгих лет. В Новгородской первой летописи они излагаются без дат и в целом по времени совпадают с основанием Киева. В ПВЛ, напротив, приводится дата — 859 (6367) г., — обозначающая начало притеснений, чинимых варягами, а затем, после двух «пустых» годов, сообщается о приходе Рюрика в 862 г. Как показал А.А. Шахматов, версия ПВЛ является вторичной по отношению к тексту, содержащемуся в Новгородской первой летописи. Стремление построить непрерывное погодное летописное повествование начиная с 852 г., не располагая при этом необходимыми сведениями, приводит составителя ПВЛ к совершенно нелепым результатам; в частности, все события, изложенные в «Легенде», у него помещены в трехлетнем интервале. Некоторые исследователи принимают столь узкие хронологические рамки, стремясь тем самым избежать значительного разрыва между датой изгнания варягов, на которую указывает ладожский пожар, и летописной датой прихода Рюрика. Так, в исследовании В.А. Булкина и Д.А. Мачинского эти события сконцентрированы в интервале 859-862 гг. [122. С. 19]; по мнению Б.А. Рыбакова, которое разделяют Е.А. Рябинин и Н.Б. Черных [98. С. 90-91], местные племена восстали в 867 г., а Рюрик пришел через год. Однако в подобном анализе внутренняя логика «Легенды» приносится в жертву искусственной хронологии ПЛВ. Мы предлагаем противоположный подход. Единственное хронологическое указание, которое можно извлечь из «Легенды», состоит в том, что между изгнанием варягов (которое следует датировать началом 870-х годов) и вокняжением Рюрика прошло немало лет. Что же касается даты прихода Рюрика, то ее следует искать в других источниках.

Есть несколько показателей, существенных для определения промежутка времени между изгнанием и вторым приходом скандинавов. Этот период соответствует маловыразительному слою 870-890-х годов в Ладоге, за которым следуют типично скандинавский «большой дом» (около 894 г.) и деревянная погребальная камера (около 900 г.) в некрополе Плакун34. Кроме того, он соответствует и промежутку между полным разрушением (Рюрикова) Городища (после 867 г.) и началом роста этого поселения в конце 890-х годов. Но прежде всего и наиболее очевидным образом он соответствует «первому кризису серебра в Восточной Европе», который блестяще идентифицировал и изучил Т. Нунан. Описанный исследователем феномен довольно прост. В 860-е годы на севере современной России отмечается рост числа монетных кладов. В первой половине 870-х годов они еще многочисленны повсюду, за исключением района Волхова. Напротив, к последней четверти IX в. можно отнести лишь два клада. Количество кладов вновь возрастает в первом десятилетии X в. [124. Р. 237-259] (ср. [125. S. 98]).

При описании кривой количественного распределения монетных находок по десятилетиям Т. Нунан использует образ американских горок (roller-coaster pattern). На фоне постоянных незначительных колебаний наиболее резкий скачок кривой вниз соответствует последней четверти IX в. При этом его нижняя точка выпадает на одно десятилетие — 880—890 гг., которое характеризуется очень незначительным количеством диргемов в кладах, найденных как в России, так и в Скандинавии. В этот период привычные каналы обращения диргемов были явно перекрыты. Нунан не дает объяснения этому феномену, ограничиваясь лишь упоминанием о возможной деятельности викингов. Однако прекращение транзитных коммерческих потоков через территорию современной России с абсолютной хронологической точностью отражает ситуацию, создавшуюся после разрушения Русского каганата. Именно она может нам прояснить реальную основу договора, заключенного между Рюриком и финскими и славянскими племенами. Расстройство торговли лишило скандинавских купцов прибылей (именно надежда вернуть прибыли и привлекла Рюрика в Ладогу), но от него пострадала и племенная верхушка, заинтересованная в импортных товарах. Согласно летописной формуле, Рюрик был признан, чтобы восстановить «порядок» в стране; теперь понятно, что речь идет о коммерческом порядке [92. С. 19; 120. С. 103]35.

Пора признать, что попытки навязать археологическим находкам летописную хронологию заводят только в тупик. Если экономический подъем 860-х годов, на который указывают клады, связан с появлением Рюрика (такое объяснение не без оговорок приводит и Т. Нунан [124. Р. 250]), то как объяснить разрушение (Рюрикова) Городища (будущего Новгорода), столицы Рюрика, вскоре после 867 г. и последовавшее за этим опустошение? Как объяснить, что в тот самый период, в течение которого, согласно традиционной хронологии, должна была происходить интенсивная экспансия Руси во главе с Рюриком и его преемником Олегом, полностью остановилась торговля, составлявшая экономическую основу, если не смысл существования этого государства? Здесь мы оказываемся в той же парадоксальной ситуации, что и с гипотетическим «каганатом» Аскольда и Дира, якобы бурно процветшим в середине IX в. в Среднем Поднепровье среди полнейшей экономической и денежной пустыни.

Но довольно парадоксов. Летописцы конца XI и начала XII в. не имели в своем распоряжении ни местных (поскольку «Хроника Аскольда», задуманная Б.А. Рыбаковым и написанная М.Ю. Брайчевским, не была им известна), ни переводных источников, которые позволили бы им правильно определить время правления Рюрика. Тем не менее в обоих вариантах «Легенды о призвании варягов» они сохранили достоверную канву исторических событий, которая, в соединении со свидетельствами греческих и латинских источников, а также археологическими данными, позволяет нам установить реальную хронологию гибели Русского каганата в начале 870-х годов и прихода Рюрика четверть века спустя.

Заключение

Древнейшая постройка киевского Подола датируется по дендрохронологии 887 г.; согласно Хронике Регинона, приблизительно в то же время (в 889 г.) произошло и изгнание венгров. Это совпадение неслучайно. Изгнание венгров из большей части Причерноморских степей, совершенное печенегами, но вдохновленное и организованное хазарами [90. Р. 61-62], позволило последним подчинить себе славянские племена, жившие в бассейне Днепра. Именно в это время начинаются попытки возобновить прерванный в течение полувека днепровский торговый путь и разворачивается городское строительство в Киеве, имевшем также, согласно трактату «Об управлении империей» Константина VII Багрянородного (952 г.), по-видимому тюркско-хазарское название «Самбатас» (сам + баш «верхняя крепость») (см.: [126. Р. 352-353]). Изначальный экономический подъем Киева, о котором свидетельствуют обнаруженные постройки и монетные клады первого десятилетия X в., происходил под эгидой хазар.

Около 895 г. Рюрик и его люди высадились в Ладоге. Связаны ли между собой эти два ряда событий: новый приход скандинавов на север современной России и возникновение на территории сегодняшней Украины зоны, платящей дань хазарам? Неизвестно. Однако следует отметить, что почти одновременно с приходом Рюрика в (Рюриково) Городище/Новгород быстро формируется большой скандинавский лагерь в Гнездовье в верховьях Днепра. Расположенный на границе хазарской зоны влияния, он впоследствии послужил базой для проникновения в эту зону русов, когда в 910-920 гг. они вступили в конфликт с хазарами. Не пытаясь реконструировать события первой трети X в. — особенно темного периода в истории Руси, — подытожим наши выводы относительно предшествующего столетия.

Экспансия скандинавских (русских) поселений на севере современной России, в крайней северной точке торгового пути, контролируемого на юге Хазарским каганатом, послужила основой для создания Русского каганата. Амбициозный титул, принятый его главой, свидетельствует о глубокой интеграции в Восточной Европе; новая государственная структура появляется незадолго до первого упоминания о ней в конце 830-х годов. Русский каганат контролировал торговлю между Скандинавией и Востоком, и походы на Константинополь и Абаскун говорят о его военной мощи. В то же время политика русов в отношении местных племен, описанная в «Анонимной записке» — «разбойная война» со славянами, захват пленников, продаваемых хазарам и болгарам, — напоминает о притеснениях, которые в летописях приписываются варягам. Именно столкновение с сильной волной миграции славян, вынужденных уходить на север под давлением венгров, и послужило, видимо, основной причиной падения каганата, летописного изгнания варягов36. Археология поселений и монетные находки демонстрируют масштабы разрушений, которыми сопровождалась гибель каганата, а также ее последствия для торговли. В отсутствии силы, способной обеспечить безопасность купцов на северном участке их пути, торговля замерла около 875 г. и возобновилась лишь около 900 г. Период, описанный в летописях как время беспорядка и междоусобных войн, продолжался от разрушения каганата в начале 870-х годов до прихода Рюрика около 895 г.

Четкое выделение двух этапов формирования Древнерусского государства и вытекающая отсюда хронологическая схема позволяют устранить очевидное противоречие между летописным рассказом и данными археологии. Новая концепция более чем на тридцать лет «омолаживает» династию Рюриковичей и более чем на полвека «задерживает» проникновение руси в Киев. Если эта концепция верна, то начальная история древней Руси должна быть в корне пересмотрена.

Перевод П.В. Петрухина

1 Статья вышла на французском языке в [1. Р. 95-120].

2 О хронологии посольства см. [3. Р. 53-55].

3 Ф. Дёлгер резюмирует письмо Василия I на основе ответа Людовика II [9. S. 59. № 487]. Согласно Г. Тавиани-Короззи, ответ был написан до восстания жителей Беневенто против Людовика II в августе 871 г. [10. Р. 227].

4 Гипотезе Голдена о местонахождении русского каганата противоречит крайне незначительное количество скандинаво-русских древностей IX в. в бассейне Оки. Концепцию вассального каганата принимает М. Богачек (Гольдельман), который, однако, помещает Русский каганат на восточном побережье Черного моря, в Тмутаракани [ 24. С. 69-87]; но идея о каком бы то ни было русском поселении на Черном море в IX в. совершенно устарела, и, как устно сообщил мне автор, в настоящее время он уже не настаивает на прежней гипотезе.

5 А.З.В. Тоган установил связь между хазарской династией и тюркским кланом Ашина на основе интерпретации отрывка из «Худудал-Алам», которая, как решительно заявил знаток этого текста В. Минорский [26. Р. 260-261], не выдерживает филологической критики. Наличие родственных связей между хазарами и Ашина вслед за другими отверг и А.П. Новосельцев [27. С. 55, 61, 134-135]. В переводе данного отрывка, опубликованном в одной из недавних работ, П.Б. Гольден [28. С. 223] сопроводил ссылку на Ашина двумя вопросительными знаками и не стал уже использовать ее при анализе вопроса о власти каганов.

6 Наш обзор следует дополнить работой Д. Арриниона [30. S. 63-71], полностью отвергающего идею Русского каганата и утверждающего, что каганом Вертинских Анналов был не кто иной, как сам хазарский правитель; этот подход, имевший сторонников в XIX в. (см. [31. С. CXVII]), может выдвигаться лишь в случае игнорирования «Анонимной записки».

7 Необходимо подчеркнуть, что, по мнению Васильевского, нападение, описанное в житии св. Стефана, имело место в первой половине X в. [31. С. CCLXXIV]. Он никогда не утверждал — как делают некоторые современные исследователи, ссылаясь на его авторитет, — что это событие в действительности произошло около 800 г.

8 А. Маркопулос считает, что вставка была сделана «в стиле Фотия» [33. Библиография].

9 Доводы А. Маркопулоса опровергаются в [35] (ср. [36. S. 73-83; 37. S. 20; 38. Р. 17-18; 39. Р. 47]).

10 В. Тредголд датирует нападение руси 818-819 гг., не приводя убедительных аргументов. К. Манго [38] и Ст. Эфтимиадис [39] считают 830 г. terminus ante quem для написания Жития, объясняя это следующим образом. Житие св. Георгия Амастридского — первое агиографическое сочинение его автора, который указал, что его подтолкнули к написанию Жития, хотя он еще не набрался опыта и не опубликовал ничего такого, что давало бы ему право взяться за выполнение столь ответственного задания [31. С. 2]. Однако в Житии патриарха Никифора, большом сочинении Игнатия, созданном после возобновления иконопочитания, возможно, содержится намек на то, что первые наброски к нему были сделаны вскоре после смерти Никифора (828 г.) — согласно Манго [38. Р. 10], около 830 г.; в таком случае, последняя дата оказывается terminus ante quem для написания Жития св. Георгия. Но эти рассуждения недоказательны. У нас нет уверенности даже в самом существовании некоего «первого наброска» Жития Никифора, не говоря уже о его датировке. И даже если Игнатий тайком делал какие-то записи, намереваясь в будущем прославить Никифора как борца с иконоборчеством, вряд ли о них могло быть известно тем, кто заказал ему Житие св. Георгия, где об иконоборчестве нет и речи. Важно то, что до Жития св. Георгия он не написал и не опубликовал ни одного агиографического произведения.

11  Дата ухода русских, вытекающая из рассуждений Дж. Вортли, — конец июля — кажется более предпочтительной по сравнению с 25 июня, поддержанной, в частности, Г.Г. Литавриным [43. С. 229] и отмечающим в синаксариях прекращение осады Константинополя арабами (см. [32. С. 206-210]). А.А. Васильев придерживается гипотезы, согласно которой русское нашествие продлилось почти год — с 18 июня 860 г. по 5 июня 861 г., — но эта идея в настоящее время уже не имеет сторонников.

12 Согласно Житию патриарха Игнатия, написанному Никитой Пафлагоном, патриарх, живший в изгнании на острове Теребинтос, едва не стал жертвой бесчинств, устроенных русью [44. Р. 516-517].

13 Составление «Хроники» датируется серединой XI в. К. де Боор [52. S. 464-465] и П. Шрайнер [53. С. 152], напротив, считают, что рассматриваемое сообщение восходит ко времени царствования Михаила III, с чем мы не можем согласиться.

14 Оба автора признают, что молчание Фотия исключает гипотезу о том, что возвращение Михаила 111 или буря произошли до снятия осады.

15 Сначала папа описывает унижения, которые Империи пришлось перенести со стороны арабов (certe поп Cretam invasimus, поп Sicilian! exterminavimus, поп innumehs Graecis subiectas provincias obtinuimus), затем переходит к более недавнему событию: poslremo поп ecclesias sanctorum interfeclis numerosis hominibus ас suburbana Constantinopoleos, quae et muris eius contigua sunt, incendimus. Это описание очень точно соответствует рассказу о нападении руси у Фотия. Попытка де Боора [52. S. 460-461] приписать эту атаку арабам — которые не приближались к стенам Константинополя с начала VIII в. и, в отличие от руси в 860 г., не проявляли особой жестокости по отношению к церквам — продиктована исключительно желанием защитить версию хроник о том, что византийское войско все-таки нанесло поражение руси; против А.А. Васильев [32. Р. 61-62], который показал, между прочим, что словом pagani у Николая I и в других текстах этой эпохи обычно обозначаются норманны [32. Р. 52-54].

16 А.А. Васильев связывает сообщения папы Николая I и «Хроники» Иоанна Диакона не с атакой 860 г., а с гипотетическим походом викингов, пришедших через Средиземное море в 861 г. [32. Р. 42-63]; однако, как отмечает Манго, «наличие второго похода (…) не находит никаких подтверждений в источниках»
[46. Р. 78].

17 Факт заимствования Константином Багрянородным сюжета из этого источника до сих пор не отмечался.

18 Ф. Дёлгер датирует отправку архиепископа 874 г. (с вопросительным знаком [9. S. 60]); этой же даты придерживается Д. Оболенский [62. Р. 254], который — в отличие от Дёлгера — принимает концепцию обращения в христианство в два этапа. Ни один, ни другой исследователь не аргументирует предлагаемую дату.

19 Б.Н. Флоря и Г.Г. Литаврин говорят в этой связи о «формальном и дипломатическом акте, облегчающем заключение выгодных соглашений с правителем христианского государства» (в данном случае, с византийским императором) [63. Р. 186].

20 Об этой — наиболее отдаленной от современной России — предположительной локализации см. [64. С. 222-224].

21 В последнее время о поддержку этой теории высказались Д.П. Арринион [66. Р. 85] (крещенные при Фотий русские были частью «варяго-славянского племени, которых византийцы поселили вдоль восточного берега Херсонеса»); С. Сенюк (русские, нападавшие на Константинополь и затем принявшие крещение, проживали в Крыму) [67. Р. 19-26]; (ср. [24. С. 69-87]).

22 Эта концепция появилась в русской историографии еще в XIX в., а в настоящее время самым известным ее сторонником является Б.А. Рыбаков; резкой критике ее подверг А.П. Новосельцев [72. Р. 23-31].

23 А.Н. Насонов сделал вывод о том, что «Русская земля» сформировалась в середине IX в. «в условиях ослабления хазарского ига» [73. С. 44-45]; авторы работ последнего времени склонны датировать ее появление концом VIII — началом IX в., ср. [74. С. 59-60; 3]. Понятие «Русская земля» фигурирует в летописях, написанных в конце XI в. и позже, (см. [75. С. 74-100]); попытки придать этому понятию точное географическое и политическое содержание до конца X в. являются чисто спекулятивными.

24Название статьи отсылает к теории Б.А. Рыбакова, который, на основании данных поздней — Никоновской — летописи, утверждает, что русских походов на Константинополь было три — в 860, 866 и 874 гг. Творогов показал, что составитель Никоновской летописи ошибочно вставил в текст несколько рассказов об одном и том же событии, заимствованных из разных источников.

25 Эта версия представлена в Русском хронографе 1512 г., Никоновской летописи [81. С. 13] и других источниках того времени (ср. [82. С. 175; 61. Р. 104]).

26 Теория сговора летописцев использовалась и ранее. Так, К. Эриксон привлекает ее для объяснения молчания летописцев по поводу первого принятия христианства русью, инспирированного, согласно автору, Византией в эпоху иконоборчества [85. Р. 88-121].

27 Некоторые авторы говорят о «хазарской блокаде» (см., напр.: [77. С. 285]).

28 В качестве примера подобных конфликтов Шепард приводит захват Киева и убийство Олегом Акольда и Дира; однако эта война на Днепре не могла, разумеется, спровоцировать разрушений на севере. Что касается каганата, то он, в представлении Шепарда, продолжал существовать и после переноса столицы в Киев, по крайней мере до первой половины X в. [65. С. 68, 121, 133].

29 СЛ. Кузьмин приводит сравнительную таблицу стратиграфических схем, предложенных исследователями [101. С. 345]. А.Н. Кирпичников и В.А. Назаренко датируют этот же слой второй половиной IX в., точнее, 855-890 гг., в результате чего он оказывается «разрезанным» пожаром [104. С. 65]. Если археологическое обоснование этой периодизации не очевидно, то ее историческая логика ясна. Кирпичников отождествляет князя Рюрика с Рориком Ютландским [105], который, по мнению сторонников этой гипотезы, прибыл в Ладогу в 855 или 856 г. (ср. [71. С. 339]). Кирпичников также стремится связать появление парцелл с деятельностью Рюрика, которая, по мнению большинства исследователей, развернулась после пожара. Создавая «гибридный» слой. Кирпичников связывает Рюрика/Рорика с парцеллами
[104. С. 11].

30 Впрочем, историчность братьев Рюрика защищает Г. Шрамм [114. S. 321-333].

31 Идею о тождественности Рюрика и Рорика, впервые высказанную в XIX в., воскресил Б.А. Рыбаков и поддержал, среди прочих, А.Н. Кирпичников [105. С. 7-18]; недавно эту идею еще раз отвергли А. Назаренко [115. S. 880] и Т. Риис [116. S. 1026].

32 Сторонником «ладожской» версии является Л. Мюллер [119. S. 179-182 (ср. [120. С. 31-43]).

33 Этот подход, опирающийся на труды А.А. Шахматова, развивает Е.Н. Носов [121. С. 100-105].

34 Некрополь в урочище Плакун близ Ладоги, где, как часто предполагают, захоронены дружинники Рюрика, состоит из двадцати курганов, из которых пятнадцать раскопаны археологами (см. [123. С. 156—169]). Деревянная погребальная камера дает дендродаты от 880 г. до 900 г. Тем не менее И.В. Дубов, А.Н. Кирпичников, Г.С. Лебедев датируют это захоронение «около 880 г.», из очевидного стремления приблизиться к традиционной дате прихода Рюрика [77. С. 194].

35 Е.Н. Носов справедливо отвергает выдвигаемую некоторыми исследователями идею о том, что Рюрика призвала «конфедерация» славянских и финских племен [121. С. 103].

36 Идею о столкновении двух миграционных волн, скандинавской и славянской, на севере современной России выдвинул М.И. Артамонов [127. С. 271-290] (ср. 128. С. 129-135).

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

  1. Les centres proto-urbains russes entre Scandinavie, Byzance et Orient / ed. M. Kazanski, A. Nercessian, C. Zuckerman. Paris, 2000. (= Realites byzantines. 7).
  2. Соловьев СМ. Избранные труды. Записки. M., 1983.
  3. Zuckerman С. On the Date of the Khazars’ Conversion to Judaism and the Chronology of the Kings of the Rus Oleg and Igor. A Study of the Anonymous Khazar Letter from the Genizah of Cairo // Revue des etudes byzantines. 1995. Vol. 53.
  4. Славяне и их соседи. М., 1996. Вып. 6.
  5. Annales de Saint-Bertin / ed. F. Grat, J. Vielliard, S. Clemencet, L. Levillain. Paris, 1964.
  6. Shepard J. The Rhos Guests of Louis the Pious: Whence and Wherefore? // Early Medieval Europe. 1995. Vol. 4.
  7. Monumenta Germaniae Historica, Epistolae VII (Epistolae Karolini aevi V). Berlin, 1928.
  8. Chronicon Salernitanum. Stockholm, 1956.
  9. Dolger F. Regesten der Kaiserurkunden des ostr6mischen Reiches. Berlin, 1924. Vol. 1.
  10. Taviani-Corozzi H. La principaute lombarde de Salerne (IX-XI siecles). Rome, 1991.
  11. Lewicki T. Les rites funeraires paiens des Slaves occidentaux et des anciens Russes d’apres les relations — remontant surtout aux IX-X siecles — des voyageurs et des ecrivains arabes // Folia Orientalia. 1963. Vol. 5.
  12. Ibn Rusta (Rusteh). Les atours precieux. Le Caire, 1955.
  13. Al-Yakubi. Historiae. Leyde, 1883. Vol. II.
  14. Laurent J., Canard M. L’Armenie entre Byzance et l’islam depuis la conquete arabe jusqu’en 886. Lisbonne 1980.
  15. Ibn Isfandiyar. Ta’rikh-i Tabaristan. Teheran, 1941.
  16. Алиев СМ. О датировке набега руссов, упомянутых Ибн Исфандияром и Амоли // Восточные источники по истории народов Юго-Восточной и Центральной Европы. М., 1969. Т. II.
  17. Иларион. Слово о законе и благодати. Киев, 1984.
  18. Высоцкий СА. Древнерусские надписи Софии Киевской. Киев, 1966. Т. I.
  19. Слово о полку Игореве / Под ред. В.П. Адриановой-Перец. М.; Л., 1950.
  20. Львов А.С. Лексика «Повести временных лет». М., 1975.
  21. Добродомов И.Г. Западная и восточная титулатура в древнерусской письменности //Древняя Русь и Запад. М., 1996.
  22. Constantinus Porphyrogenitus. De cerimoniis. II, 48. Bonn, 1829.
  23. Golden P.B. The Question of the Rus’ Qaganate // AEMA. 1982. Vol. 2.
  24. Богачек M. (Гольдельман). О диархии в древней Руси //Jews and Slavs. Иерусалим, 1995. Т. 3.
  25. Pritsak О. The Origins of Rus. Cambridge (Mass), 1981.
  26. Минорский В. Addenda to the Hudud al-Alam // Bulletin of the School of Oriental and African Studies. 1955. Vol. 17.
  27. Новосельцев А.П. Хазарское государство и его роль в истории Восточной Европы и Кавказа. М., 1990.
  28. Гольден П.Б. Государство и государственность у хазар: власть хазарских каганов // Феномен восточного деспотизма: структура управления и власти. М., 1993.
  29. Новосельцев А.П. К вопросу об одном из древнейших титулов русского князя // История СССР. 1982. №4.
  30. Arrignon J.-P. Remarques sur le titre de kagan attribue aux princes fusses d’apres les sources occidentales et russes des IX-XI s. // Zbornik radova Vizantoloskog instituta. 1984. T. 23.
  31. Васильевский В.Г. Русско-византийские исследования: Жития свв. Георгия Амастридского и Стефана Сурожского // Васильевский В.Г. Труды. СПб., 1915. Т. III.
  32. Vasiliev А.А. The Russian Attack on Constantinople in 860. Cambridge (Mass). 1946.
  33. Markopoulos A. La Vie de Saint Georges d’Amastris et Photius // Jahrbuch Osterreichischer Byzantinistik. 1979. T. 28.
  34. Sevienko I. Hagiography of the Iconoclast Period. // Iconoclasm. Birmingham, 1977.
  35. Sevienko I. Ideology, Letters and Culture in the Byzantine World. London, 1982. № V.
  36. Efthymiadis St. On the Hagiographical Work of Ignatius the Deacon // Jahrbuch Osterreichischer Byzantinistik. 1991. T. 41.
  37. Markis G. Ignatios Diakonos und die Vita des hi. Gregorios Dekapolites. Stuttgart; Leipzig, 1997.
  38. Mango С The Correspondence of Ignatios the Deacon. Washington, 1997.
  39. Efthymiadis St. The Life of the Patriarch Tarasios by Ignatios the Deacon. Aldershot, 1998.
  40. Treadgold W. Three Byzantine Provinces and the First Byzantine Contacts with the Rus’ // Harvard Ukrainian Studies. 1988/1989. № 12/13. Cambridge (Mass). 1990.
  41. Cumont F. Anecdota Bruxellensia I: Chroniques byzantines du manuscrit 11376 (Recueil des travaux publies par la Faculte de Philosophie et Lettres 9), Gand, 1894.
  42. Wortley J. The Date of Photius’ Fourth Homily // Byzantinoslavica. 1970. Vol. 31.
  43. Литаврин Г.Г. Византия и Русь в IX-X вв. // История Византии. М., 1967. Т. II.
  44. Patrologia Graeca. 105.
  45. Photius. Нот. Thessalonique, 1959.
  46. Mango С. The Homilies of Photius Patriarch of Constantinople. Cambridge (Mass). 1958.
  47. Маврикий. Стратегикон. Вена, 1981.
  48. Сахаров А.Н. Дипломатия Древней Руси. М., 1980.
  49. lohannis Euchaitorum metropolitae quae in codice Vaticano graeco 676 supersunt // Abhandlungen der hist.-phil. Classe der kgl. Gesselschaft der Wissenschaten zu Gottingen. 1881. Vol. 28.
  50. Theophanes Continuatus. Bonn, 1838.
  51. Georgius Monachus Continuatus. Bonn, 1838. S. 826-827; Leon Grammaticus. Bonn, 1842. S. 240-241; Theodose de Melitene. Munich, 1859. S. 168; Symeon Logothetes. Bonn, 1838. S. 674-675.
  52. De Boor C. Der Angriff der Rhos auf Byzanz// Byzantinische Zeitschift. 1895. Vol. 4.
  53. Schrwiner P. Miscellanea byzantino-russica // Византийский Временник. 1991. 52.
  54. Nicolai I Papae epistolae // Monumenta Germaniae Historica. Epistolae VI (Karolini eavi IV). Berlin, 1925.
  55. Johannes Diaconus. Chronicon // Cronache veneziane antichissime. Rome, 1890. Т. I.
  56. Photius. Epistula 2 //Epistulae at Amphilochia. Leipzig, 1983. Vol. I.
  57. Авенариус А. Христианство на Руси в IX в. // Beitrage zur byzantinischen Geschichte im 9.-11. Jahrhundert. Prague, 1978.
  58. Литаврин ГГ. Ведение христианства в Болгарии (IX-начало X в.) // Принятие христианства народами Центральной и Юго-Восточной Европы и крещение Руси. М, 1988.
  59. Латышев В.В. Жития св. епископов Херсонских // Записки Императорской Академии Наук по историко-филологическому отделению. СПб., 1906. Т. VIII. Вып. 3.
  60. Die byzantinischen Kleinchroniken. Wien, 1977. Vol. II.
  61. Havlikova L. A propos de la christianisation de la Russie au IX siecle // Byzantinoslavica. 1993. 54.
  62. Oholensky D. Byzance et la Russie de Kiev // Messager de l’Exarchat du Patriarche Russe en Europe Occidentale. 1959. Vol. 29.
  63. Florja B.N., Litavrin G.G. Christianisation of the Nations of Central and South-East Europe and the Conversion of Old Rus’ //Byzantinoslavica. 1988. №49.
  64. Александров А.А. Остров руссов // Стратум + ПАВ. СПб.; Кишенев, 1997.
  65. Franklin S., Shepard J. The Emergence of Rus 750-1200. London; New York, 1996.
  66. Arrignon J.-P. Les Eglises slaves des origines au XV siecle. Paris, 1991.
  67. Senyk S. A History of the Church in Ukraine. Rome, 1993. Vol. I.
  68. Tinenfeld F. Der furchtbare Blitzschlag aus dem fernsten Norden. Der Angriff der Rhos auf Konstantinopel im Jahr 860. // Les Pays du Nord et Byzance (Scandinavie et Byzance). Uppsala, 1981.
  69. Schramm G. Fernhandel und fruhe Reichsbildungen am Ostrand Europas. Zur historischen Einordnung der Kiever Rus’ // Staat und Gesellschaft in Mittelalter und Friiher Neuzeit. GCttingen, 1983.
  70. Dvornik F. Byzantine Missions among the Slavs. New Brunswick, 1970.
  71. Vernadsky G. Ancient Russia. New Haven, 1943.
  72. Новосельцев А.П. «Мир истории» или миф истории? //Вопросы истории. 1993. Вып. 1.
  73. Насонов А.Н. «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства. М., 1951.
  74. Головко А.Б. Христианизация восточнославянского общества и внешняя политика Древней Руси в IX — первой трети XIII века // Вопросы истории. 1988. Вып. 9.
  75. Кучкин В.А. «Русская земля» по летописным данным XI — первой трети XIII в. // ДГ. 1992-1993 [1995].
  76. Артамонов М.И. История Хазар. Л., 1962.
  77. Кирпичников А.Н., Дубов И.В., Лебедев Г.С. Русь и варяги // Славяне и скандинавы. М., 1986.
  78. Thulin A. The Southern Origin of the Name Rus’. Some Remarks // Les Pays du Nord et Byzance (Scandinavie et Byzance). Uppsala, 1981.
  79. Мельникова E.A., Петрухин В.Я. Название «Русь» в этнокультурной истории Древнерусского государства (IX-X вв.) // Вопросы истории. 1989. № 8.
  80. Творогов О.В. Сколько раз ходили на Константинополь Аскольд и Дир? // Славяноведение. 1992. №2.
  81. Патриаршая или Никоновская летопись. М., 1965. Т. I (Полное собрание русских летописей. Т. 9).
  82. Кучкин В.А. Княжеский помянник в составе Киево-Печерского патерика Иосифа Тризны // ДГ. 1995 [1997].
  83. Брайчевский М.Ю. Неизвестное письмо патриарха Фотия киевскому кагану Аскольду и митрополиту Михаилу Сирину // ВВ. 1986. № 47.
  84. Брайчевский М.Ю. Лгтопись Аскольда: вщроджена памятка девятого столптя // Кшв. 1988. Вып. 2.
  85. Ericsson К. The Early Conversion of the Rus’ to Christianity // Slavonic and East European Review. 1966. Vol. 44.
  86. Callmer J. The Archaeology of Kiev to the End of the Earliest Urban Phase // Harvard Ukrainian Studies. 1987. Vol. 11.
  87. Янин BJI. Денежно-весовые системы русского средневековья. Домонгольский период. М., 1956.
  88. Кропоткин В. В. О топографии кладов куфических монет IX в. в Восточной Европе // Древняя Русь и славяне. М., 1978.
  89. Noonan Th. The Monetary History of Kiev in the Pre-Mongol Period // Harvard Ukrainian Studies. 1987. Vol. 11.
  90. Zuckerman С Les Hongrois au pays de Lebedia: une nouvelle puissance aux confins de Byzance et de la Khazarie ca 836-889 // Byzantium at War (9,h — 12,h a). Athens, 1997.
  91. Материалы по археологии, истории и этнографии Таврии. Симферополь, 1998. Вып. 6.
  92. Мачинский Д.А. О месте Северной Руси в процессе сложения Древнерусского государства и европейской культурной общности // Археологическое исследование Новгородской земли. П., 1984.
  93. Мачинский Д.А. О роли финно-язычного населения бассейнов Волхова и Великой в сложении этносоциума «Русь» (VIII—XI вв.) // Современное финно-угроведение. Опыт и проблемы. Л., 1990.
  94. Новосельцев А.П. Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965.
  95. Повесть временных лет. М., 1950. Т. I—II.
  96. Sorlin I. Les premieres annees byzantines du Recit des Temps Passes // Revue des etudes slaves. 1991.63.
  97. Кирпичников A.H., Лебедев Г.С., Булкин B.A., Дубов И.В., Назаренко В.А. Русско-скандинавские связи эпохи образования Киевского государства на современном этапе археологического изучения//КСИА. 1980. Вып. 160.
  98. Рябинин Е.А., Черных Н.Б. Стратиграфия, застройка и хронология нижнего слоя староладожского Земляного городища в свете новых исследований // Советская археология. 1988. № 1.
  99. Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества XII—XIII вв. М., 1993.
  100. Черных Н.Б. Дендрохронология Ладоги (раскоп в районе Варяжской улицы) // Средневековая Ладога. Л., 1985.
  101. Кузьмин СЛ. Ярусная стратиграфия нижних слоев Староладожского городища // Памятники Старины. Концепции. Открытия. Версии. СПб; Псков, 1997. Т. I.
  102. Мачинский Д.А. Этносоциальные и этнокультурные процессы в Северной Руси // Русский Север. Проблемы этнокультурной истории, этнографии, фольклористики. Л. 1986.
  103. Кирпичников А.Н. Раннесредневековая Ладога по данным новых историко-археологических исследований//Древности Поволховья СПб., 1997.
  104. Кирпичников А.Н., Назаренко В.А. Деревянные сооружения Старой Ладоги по раскопкам 1984-1991 г.//Древности Поволховья. СПб., 1997.
  105. Кирпичников А.Н. «Сказание о призвании варягов». Анализ и возможности источника // Первые скандинавские чтения. СПб., 1997.
  106. Носов Е.Н. Новогородское (Рюриково) Городище. Л., 1990.
  107. Горюнова В.М. Развитие раннегончарного комплекса и дендрохронология Рюрикова городища // Древности Поволховья. СПб., 1997.
  108. Богуславский О.И., Щеглова О.А. Новые исследования комплекса памятников у д. Городище//Ладога и Северная Европа. Вторые чтения памяти Анны Мачинской. СПб., 1996.
  109. Мачинский Д.А., Панкратова М.В. Саги о древних временах, ладожская эпическая традиция и локализация Алаборга // Ладога и Северная Европа. Вторые чтения памяти Анны Мачинской. СПб., 1996.
  110. Носов Е.Н., Плохое А.В. Холопий Городок на Волге // Древности Поволховья. СПб., 1997.
  111. Кузьмин СЛ., Тарасов И.И. Раскопки поселения Новые Дубовики в 1998 г. // Ладога и эпоха викингов. Четвертые чтения памяти Анны Мачинской. СПб., 1998.
  112. Петренко В.П., Шитова Т.Б. Любшанское городище и средневековые поселения Северного Поволховья // Средневековая Ладога. Л., 1985.
  113. Белецкий СВ. Начало Пскова. СПб., 1996.
  114. Schramm G. Die erste Generation der altrussischen Furstendynastie. Philologische Argumente filr die Historizitat von Rjurik und seinen Brudern // Jahrbiicher fur Geschichte Osteuropas. 1980. Vol. 28.
  115. Nazarenko A. Rjurik // Lexikon des Mittelalters. Miinchen, 1995. Vol. VII.
  116. Riis Th. Rorik // Lexikon des Mittelalters. Miinchen, 1995. Vol. VII.
  117. Ипатьевская летопись. M., 1998.
  118. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.; Л., 1950.
  119. Miiller L. Die «dritte Redaktion» der sogennanten Nestorchronik // Festschift fur Margarete Woltner zum70. Heidelberg, 1967.
  120. Гринев H.H. Легенда о призвании варяжских князей (об источниках и редакциях в Новгородской первой летописи) // История и культура древнерусского города. М, 1989.
  121. 121. Носов Т.Н. Происхождение легенды о призвании варягов и Балтийско-Волжский путь // Древности славян и финно-угров. СПб., 1992.
  122. Булкин В.А., Мачинский Д.А. Русь конца VIII — начала X вв. на Балто-Волжском и Балто-Донском путях // Финно-угры и славяне (Проблемы историко-культурных контактов). Сыктывкар, 1986.
  123. Наэаренко В.А. Могильник в урочище Плакун // Средневековая Ладога. Л., 1985.
  124. Noonan Th.S. Fluctuations in Islamic Trade with Eastern Europe during the Viking Aga / Harvard Ukrainian Studies. 1992. Vol. 16.
  125. Brother S. Friihmittelalterliche Dirham-Schatzfunde in Europa. Probleme ihrer wirtschaftsgeschicht-lichen Interpretation aus archaologischer Perspektive // Zeitschrift fur Archaologie des Mittelalters. 1995/1996 [1997]. 23/24.
  126. Sorlin I. Voies commerciales, villes et peuplement de la R6sia au Xe siecle d’apres le De administrando imperio de Constantin Porphyrogenete // Les centres proto-urbains russes entre Scandinavie, Byzance et Orient / ed. M. Kazanski, A. Nercessian, C. Zuckerman (Realites byzantines 7). Paris, 2000.
  127. Артамонов М.И. Первые страницы русской истории в археологическом освещении // Советская археология. 1990. № 3.
  128. Горский А.А. К вопросу о роли норманнов в складывании Киевской Руси (по поводу книги К. Хеллера «Норманны в Восточной Европе») // Russia Mediaevalis. 1997. Vol. 9.

2001 г. К. Цукерман